Елохин павел владимирович

В этом году я познакомился с поэтами Евгением Бутенко, Ваней Дубягой, Пашей Павловым и Сашей Милькичёвым, и до моего отъезда в Россию мы тесно общались.
Помещаю книгу стихов Е.Бутенко «Дырявое Одеяло» и по нескольку стихотворений И.Дубяги, П.Павлова и А.Милькичёва.

Евгений Бутенко (р. 1979 г.)

Я живу в песочной крепости,
По утрам поднимая флаг,
А в подвале пьяный от ревности
Зарезался сказочный маг.

Он любил красноглазую деву,
Носил ей букеты чертополоха,
А затем они вместе грелись
У клокочущих серных истоков.

Помню, он приезжал на костлявой корове
С китайским зонтиком в руке,
И дева зынкала на домре,
Кружась в цветочном лепестке.

Но однажды, слеплённый из плова,
Тонкошеий пришёл Кавердиш,
Подскакал на протезе к розовеющей деве,
Неся на блюдечке поджаренный камыш.

Его профессия — чучельник-матрос.
Он Библию читает вверх ногами.
И тут же чрез ручей из спичек сделал мост
К новоявлённой сердца даме.

И только Солнце водки напилось,
Таким манером обозначив утро,
Они умчались в облачную высь,
Ногами дрыгая и завывая жутко.

Мы долго пили с магом скипидар
И кляли бриолиновых дебилов.
На утро нам не помогал отвар,
И нас рвало отчаянно и криво.

Прошло три дня, как муторный завал
После разрыва самолётной бомбы.
У тополя я мага закопал,
А крест сработал из девичьей домры. 1995
ш ш ш

ПУТЕШЕСТВИЕ В НУТРО

Рудольф Еландо, шуруп и ворона,
Живёт в кубке кофе у господаря.
Свои волосы называет эпигонами,
Знаменем из кафеля шумно временя.

Только пришёл домой, и кончилась неделя.
Снял с себя трубку и повесил на крючок,
Лёг на половое рядно постели
И в правую ноздрю стал запихивать носок.

Вокруг деревья громыхают листвой,
Сбрасывая обременительные гнёзда птиц,
И обоев полосеющий конвой
Под напором обрамлённых лиц.

Господарь подносит кубок к носу
И вдыхает ночеподобную жидкость.
Рудольф Еландо кривляется и задаёт вопросы,
Скользя червём по носоглотке.

Мимо зала с озёрами и зеркалами
Пролетает он в костюмном мешке,
И чтоб не оставаться с язвами и ранами,
Разбивает палатку в двенадцатиперстной кишке. 1995
ш ш ш

Разбивая замёрзший хруст настила,
Вспомни, что прохожие, как зрачки,
Скользили вдоль верхнего века каменноугольной витрины,
Губами из мыла прозрачно дыша на антенн реснички.

Сейчас, разбредаясь собачьими стаями шуб,
Люди служат верхней челюстью земле,
Пережёвывая зубами подошв сырой снег.
И обдают рыжими брызгами газовые каноэ.

Завтра недотрогами прозрачные троллейбусы
Расцарапают индевелое облако неба,
Медным взглядом над запотевшими очами
Зданий, стоящих на полках улиц брусками хлеба. 1996
ш ш ш

Кто там на облаке? Табуретка и Лось?
Или что-то похожее на разум?
Сегодня мне нарисовать не пришлось
Розовых слов экстазивный осадок.

Я — на куче пара и, нуждаясь в тебе,
Поскачу на упряжке крылатых улиток,
Поплыву сапогом в кишинёвской Неве,
Разлеплюсь у тебя в виде кухонных плиток.

Вот я в красных ботфортах, с сиреневой шашкой,
В разлетайском пальте из самолётных крыл.
Солнце-дурак оранжевым Чебурашкой
Держит сигарой мой деревянный автомобиль.

Достаточно слов о красивых стихах.
Наш путь — проза Чукотки, дикий и синий.
Захвати мандолину, банджо и альт —
Мы пьяные вылетим в тьму комариную.

Маши осторожно хрустальными ручками.
Я кручу философский бублик руля.
Наши лёгкие полны молоком и туманами.
Позади суета, полонез воронья.

Что наверху ж? Раздевайте незримое,
Старушечьи ангелы и дедушачьи черти.
Есть что-либо похожее на разум?
Дедуктивное вино небесной смерти. 1996
ш ш ш

ДЫРЯВОЕ ОДЕЯЛО (1997)

Дырявое одеяло — это облако с просветами. Дырки — это мы. Как бы ничего не означая, мы пропускаем свет. Облако загораживает Солнце. Облако гонит ветер. Теперь Солнце ничего не загораживает — попробуйте на него взглянуть.

1.

Вся живопись заключена в квадрат,
Быть может, оттого мне комната приятна,
Но их природа точно полумрак,
Звучащий отдалённо и невнятно.
Как ноты, в геометрии фигуры
В самих себя Творцом вовлечены.
Лишь указуя звук иль кубатуру,
Они — явление величины.
А тот, кто в слове ищет корень
И атом видит в крошке на полу,
Первопричину вдруг оспорит,
На «нет» сводя величину
В её самодовольном лёте,
Означенном не Автором, и вот,
Народы нотных грамот, рам, вы все умрёте,
А тот, кто в этой комнате живёт,
Пытаться будет наполнять пространство
Меж человеком и жилищем
Тем, что обычно в ветре странствий
Мы чувством родины зовём.
Как, чувствуя в архитектуре струн натяжку,
Мы зрим перед собой колонны гриф,
Так до начал дойти задача мнится важной,
Мол, там посмотрим, кто начало породил.
Положенья сочленений созвездий
Поменяют свой сгорбленный вид,
И этих величин изменчивую вечность
Движением пространств учёный объяснит.
И оттого мучительно легко
Сомненья совестью моей всечасно уязвимы,
И я гляжу в квадратный потолок,
На холст как будто ненаписанной картины...

2.
Пользоваться разговорами прекратить при общении надо.
Этот путь, подобно понятию истины ложной,
Являет собою безмысленность существования, то есть обратно
Гонит мысли ручей от истока молчания. Можно
Мыслью бумагу омыть двум пожелавшим общаться,
Но как потом показать друг другу прозрачные строчки?
Обоюдно равен объём и при разлитой, и влаге накапанной вкратце
И беспорядочна и непостижима прозрачность немого источника.
Если на пергамент молчания воспроизвесть себя проявление,
То рукопись эту не надо стараться кому-то и как-то читать,
Ибо её существо не открытие нового веяния,
А категория «свобода молчания» — её непонятная мать.
Составляющее её природу меняет отношение мысли и письма,
Изобретая для себя чтения некую форму,
Не обозначенную геометрией, а механические па,
Подобны сигналу бедствия во время шторма.
Если сказать, что она погибла от ошибки в исканьях,
То люди при общении вынуждены говорить,
Но потом неизбежно меж ними возникнет молчание,
И его характера придётся улавливать нить.

3.
О СМЕРТИ.

Как будто если б не было природы
И вещи все, родства не помня, к правде шли
И, чистые от смысла, становились
В моих глазах прозрачным чувством
Так человечьей жизни стены, своды
Порой незримыми мне чудятся. В дали,
За благовонной дымкой заблуждений,
Храм жизни мне покажет алтари
Всем нам предначертанного искусства.
Там, где обычно мнят могилу или гроб,
Я вижу меру всех вещей на свете,
Которая осветит душу, чтоб
Нас ослепить и с истиной пути оставить
В покорном спокойствии блаженства.

4.
К ПОЭЗИИ.

Инструмент содержится меж действующей моделью и отображеньем существа.
Он не звучит, как то, что мы знаем. Он — расстояние между фигурами чертежа.
Весит меньше необдуманной метафоры, и души молекулярная паства
С идущими к нему, выйдя на просцениум вдохновения, читает монолог сторожа.
Только моя мечта, становясь воплощением рук, взалкавших игры,
Одновременно создавая правила, чтобы ими любоваться, не соблюдая,
Может меня научить, как смотреть на необузданное слово,
Которым я сейчас как письменностью располагаю.

И за мой вандализм подвергнет святому невежеству,
Проведя картинными галереями снов, соединивших небо и почву.
И захочу от десницы воздушной избавиться, отмежеваться,
И желание это представлю в виде собственной жизни.

5.

Шум расстелен в четырёх благородных поленах медной рамы и
Кулак сердца вцепился в рёберную решётку, предвещая расстояние.
Кареглазая дриада с грязными ногтями
Точно туча, которую молния ставит на заклание.
Потому что взгляни за окно: все деревья растут вверх корнями,
Здесь же пол с потолком уравнялись в правах,
Не смотри вверх и вниз, чтоб увидеть траву с облаками,
А руками убегающее пространство лови, не боясь наткнуться на прах.
Дождь откуда-то ткаться начнёт, созидая нетленные стены,
И достаточно станет себя, чтобы тут разместиться.
За висящими, распахнутыми очами окон всё так беспощадно пропитано временем,
Что невольно поверишь, что лжёт ожившая во взгляде зеница.
Понимать значит быть бесполезным. Утешает не это,
А в забытьи размеренный топот веществ по организму,
И то, что не долетит до тебя его беспардонное гулкое эхо,
Которому внемлет природа беспокойно и истово.
Солнце, как надкушенное яблоко, ржаветь оставленное
На горизонте стола... Что-то проснётся, и ты захочешь лечь.
Сейчас я расскажу, как это выглядит.

6.

Говорят, что поверхность Земли — это стена,
А углубленья — попытки сделать окно.
И где в котловинах гигантских морская ходит волна,—
То это стремленье в проёмах создать стекло.
И звёзды с пристальным и трепетным вниманьем
Разглядывают нечто сквозь атмосферный сон.
Быть может тайну их в созвездья сочетанья
Или свой свет вплетают в темперу икон.
Цвета планет, легенд плющом опутаны,
Желают превратить окно в витраж.
Галактик коконов, комет — небесных струпьев,
Присохших к телескопам, ощущаем взгляд.
Как блаженный странник, шествуя деревней,
В резные ставни с занавесками взглянёт,
Но подвластно движимый неведомою целью,
С хозяином душистый чай не изопьёт.

7.